class="page page-id-79 page-template-default"

Издания


В ПОИСКАХ ЧИСТОЙ ВОДЫ
Автобиографическая новелла
Всё чаще, просыпаясь утром и ещё не открыв глаза, я с минуту размышляю — куда я проснулся? Сны мои с годами превращаются как бы в один длинный фильм с повторяющимися эпизодами, сценами, городами, людьми… Всё больше они напоминают голливудскую стряпню с непременным набором: два раза в рыло, ногами, автопогоня, минут пять случки, в башку из пистолета, и наконец всё взрывается к еттеней фене… Конечно, мои сны не так идиотичны и ужасны, но символов и знаков-повторений много. Иду босой (бывает, и вовсе голый) по ледяной улице. Озёра, полные мёртвой рыбы огромных размеров. Паника в незнакомой стране и в городе, так как забыл адрес и название отеля, где оставил вещи. Радостное удивление от того, что, завернув за угол где-нибудь на Хьюстон стрит в Манхаттане, обнаруживаю целую деревенскую улочку с банями и огородами, и прохожий объясняет мне, что вот, дескать – подумали и сделали некий этнический квартал, а избушки привезли прямо из России. Очень часто снится отчий дом, разорённый бывшей роднёй, да и сама деревенька Глухово с улочкой, заросшей гусиной травкой. И по ней уже ходит трамвай, а иногда и железная дорога, да и вокруг всё как-то по-другому: огромные дома, виллы, парки, как в Берлине или в Бруклине. Всё холодное, чужое, и сопливые дети с совочками в руках то звонко кричат по-английски, то матерятся по-русски, совсем как наши школьники и мамашки возле колясок с банкой пива и сигаретой в зубах. Компот этот становится привычным. Я привыкаю к тому, что материк моей жизни потихонечку тронулся в путь, отчалив от других материков, а всё огромное континентальное пространство расползается, как истлевшее лоскутное одеяло. При всём этом сны мои играют и вполне утешительную роль. Сны одаривают меня сюжетами. Большая часть моих сюрреалистических картин является их проекцией, увиденной и перенесённой на холст или бумагу, иногда выклеенной в виде коллажа.
Жизнь – это ежедневная, а может быть, и ежеминутная альтернатива: вставать или ещё погреться в постели? Кофе или чай? Согласиться или отказать? Сказать ей (ему) всё, что думаешь, или повременить? Подписать или не подписать? Чёрное или бежевое? Рыба или бифштекс? Дать или не дать? Нью-Йорк или Малые Кожухи? И т.д., и т.д…. Единственное, что мы не можем выбрать, запланировать, продлить или повторить, тем более заказать и оплатить – это сны. Точно так же невозможно родиться дважды, выбрать место и время рождения или выбрать собственных родителей. То же
и с «кинолентами», которые прокручивает усталый мозг спящего человека. В сущности, они всегда (по крайней мере, у меня) сюрреалистичны, как и сюжеты многих моих картин. И сны, и сюжеты приходят и покидают тебя внезапно, и в этом есть непостижимая, метафизическая предопределённость. Иная композиция преследует меня месяцами, а то и годами для того, чтобы однажды начисто исчезнуть из головы, а затем, через какие-нибудь 10-15 лет, вновь напомнить о себе, как бы говоря: привет! Мы нужны друг другу… Один из любимых моих сюжетов – музыканты и балерины в снежном поле. Для меня музыка есть вибрация Души, резонирующая с источником в белёсой невидимой мгле. Феномен музыки неподвластен объяснению, хотя на эту тему наворочено, из лучших побуждений, миллионы тонн макулатуры. О музыке мы знаем не больше, чем об электричестве, о Вселенной, дне океанов или о Боге. Сюрреализм – это просто одна из догадок, выраженная арсеналом художника в двух- или трёхмерном пространстве. Считается, что сюрреализм начался с Дали или, скажем, с Босха. Это одно из заблуждений публики. Первыми сюрреалистами были первые художники. В пещере близ Альбасете, в Испании, обнаружены изображения людей с крыльями, ведущими охоту на вполне конкретных бизонов и антилоп. Христианская иконография переполнена Ангелами, да и сам Спаситель – явление вполне сюрреалистическое, то есть не поддающееся истолкованию в рамках формальной логики. Каким способом ещё мог Господь убедить тупой и грешный народ в своём существовании и силе, не явив миру сюрреалистическое чудо – Иисуса Христа и всё то, что предшествовало этому явлению? И всё то, что случилось после? Сюрреализм – это наиболее действенная форма реализма. Его как бы обратная сторона. Словно ты сидишь не в кинозале, а за экраном. Что мы и делали в армии, уютно расположившись на клубной сцене на шинелях и лакомясь сгущёнкой прямо из банки, пробив в ней гвоздём две дырки. Внимательный зритель и прежде всего сам художник всегда ищет подсознательное в классической картине и сознательное в сюрреализме. В молодости я прислушивался к так называемым «старшим товарищам по цеху», кои мудро советовали мне остановиться на ком-нибудь одном. Вермеер или Поль Дельво? Репин или Кандинский? И т.д. Слушая их, я не понимал тогда, что Господь обделил бедолаг даже и брызгой таланта всех этих мастеров. Однажды я сказал себе: я умею всё. И стал тем, что я есть. Мастером. После чего, кстати, отвалились и все советчики. Тем более что многим я заявил напрямую: то, что делаете вы, я могу делать левой ногой (и в гораздо большем количестве), а то, что пишу я – для вас так и останется белой вершиной, на которую невозможно подняться.
С годами я вообще научился не обращать ни малейшего внимания на любые в отношении себя рефлексии и оценки. Хотите – назовите это гордостью, зазнайством, нарциссизмом, себялюбием или как-то ещё… плевать. Всё отлетает, словно подсолнечная шелуха от брони, которой сорит солдат, сидя на башне танка. Пройдут сначала годы, затем десятилетия, потом и столетия, и время начисто сотрёт мои человеческие черты. Каким он был? Да какая разница? Он был точно таким, как его картины. А их тысячи. И это во сто крат убедительнее мемуарных «житий». Мне кажется, что чем раньше художник оставит учителей (у меня их и не было) с их догматикой и более-менее агрессивным менторством, тем лучше для его собственного взлёта и ощущения самого ценного, что может быть у художника – Внутренней Свободы. Конечно, школа, какой-то наставник, ранние подражания и т.п., наверное, необходимы – я про это ничего не знаю – но когда ты кого-то хочешь догнать – ты всегда сзади. Извлечение разумной доли из опыта других – совсем иное дело. Настоящими учителями стали для меня художники иных эпох и несколько мастеров XX века (прежде всего Эндрю Уайет), с которыми я жил в одно время, но никогда не встречался. В 1989 году Дали опустился на землю, а я только начал свой взлёт. Очень важно, кого ты сам назначаешь себе в учителя. Если ты был студентом у «заслуженного», «народного художника», профессора Кузюкина Остапа Эфраимовича и успешно закончил под его руководством все аспирантуры и хренатуры, какие только есть, то на выходе, естественно, получим клон Кузюкина, а если вознамерился постичь хотя бы тысячную долю опыта Леонардо или Габриэля Метсю, то всё в порядке. Ты никогда не будешь не то что вровень с ними, но и в приближении, но у тебя появится шанс тоже вписать свою фамилию в книгу Мировой Истории Искусств. На этой дороге никого не догнать, не перегнать. Только далёкие яркие огни впереди и звёзды над головой, среди которых одна твоя. Именно она однажды глухой безнадёжной ночью шепнёт тебе на ушко: «Ты – Гений. Никого не бойся». А это значит, что ты уже получил награду свою. Сразу. В минуту рождения. И всё, что предназначено, сбудется. В нищей семье я был рождён богачом и останусь богатым, даже если денег у меня не будет совсем или минимум на физическое поддержание жизни. В юности я не мечтал о славе и богатстве. В моей семье, да и в деревенском окружении таких понятий просто не было. Было два уровня: начальство и вся остальная шобла. Начальство должно было жить хорошо, остальная гопа – как придётся… Начальство должно иметь привилегии. Малые и большие. Например, иметь телевизор и даже холодильник. Остальные вполне свободно (это разрешалось) могли мечтать о радиоле или мотоцикле. Велосипед и ручные часы были признаками некой зажиточности и недвусмысленно указывали на хорошие отношения с тем же начальством. А деньги? Ну какие деньги могли водиться в Глухово? Сейчас, когда ежедневно слышишь – тот украл два миллиарда USD, тот украл десять миллионов €, и оба скрылись в Лондоне – городке, приветливо встречающем ворьё со всего света (с «бабками», конечно), то суммы, заначенные с получки на бутылку или на новые сапоги, могут разве что вызвать грустную улыбку стариков и моих ровесников, веривших, что живём мы сносно. Слава Богу – хоть так. Художник и деньги (тем более богатство) никак не стыковались в общественном сознании родного городка по двум причинам. Первая: художник должен был пить. Трезвый художник – личность подозрительная и в целом неприятная. Причина вторая: деньги. За что деньги? Сидит в тепле, мажет для удовольствия, женский пол на него поглядывает не так, как на грузчика с лесосклада, а ему ещё и денег? Ну а слава? Это уж совсем из другой оперы. Артист Рыбников, тенор Лемешев, маршалы и писатель Шолохов – вот счастливые дети Славы, купающиеся в ароматной розовой купели под немеркнущим прожектором высших партийных существ, что вокруг божества, посмертно выставленного в стеклянной витрине. Кстати, дихотомия «очередь-витрина» чем-то всегда роднила в моём сознании мавзолей и гастроном. С одной существенной разницей: витрина в мавзолее никогда не пустовала.
О славе юный творец начинает думать, когда в череде серых будней проблёскивают первые материальные успехи. Это нормально. Нет исключений. Никогда не поверю в то, что художник, осознавший себя таковым, не задумывается о славе и деньгах. Но степень погружённости в эти размышления бывает совершенно разной. И что такое слава без денег? Это фальшак. Она не имеет веса, как купюра или облигация, не обеспеченные золотым запасом. И я давно заметил, что чем крупнее художник, тем меньше его интересуют звания, награды, болтливая пресса и в целом общественная рефлексия. Если картины продаются, то Мастеру ничего не надо ни от начальства, ни от правительства, ни от PR. Всё, что нужно для жизни и творчества, он покупает за наличный расчёт. Никто не нужен, кроме мецената-коллекционера, и это единственное, что не позволяет личную творческую свободу назвать абсолютной. Или уж нужно быть очень богатым человеком. Таким, как Дали, Челентано или Рубенс. Тогда и меценат отходит на второй план. Только творчество имеет смысл. И наоборот. Чем мельче художник, тем чудовищней энергия, потраченная на добывание знаков и цацек, раздаваемых властьпредержащими. У нас, в Екатеринбурге, это принимает характер спортивных состязаний. Председатель местного союза художничков, в сущности, общественной организации – такой же, как, скажем, общество рыболовов-любителей или кружка по вязанию макраме, неустанно подвергается награждениям медальками, бляшками и званиями, а ведь всё творческое наследие – пара-тройка мультяшек да десяток-другой карикатур. Был мальчонок как мальчонок. Сережкой звали. А ныне подойти страшно. Всё как положено: стол, печать, зарплата, девки рядом невнятные. БА-А-АЛШОЙ НАЧАЛНИК! Ну, Серёжка-то ладно: освободит стул – и нет его. Никто и не вспомнит, что был. Но далеко ему по части скромности до старших товарищей. Два старичка-неугомончика (один всю жизнь прибыльно состоял при СУКИ – Средне-Уральском книжном издательстве, другой из малярно-масляного цеха), обнаглев сверх всяких пределов, взяли да и поставили сами себе памятник. Нет, не на кладбище, где ему вроде бы и место, а в центре, в одном из скверов города, да ещё под окнами собственной квартиры одного из них. Шобла хвалилок тут же принялась объяснять, что, несмотря на ленинскую эталонную скромность, оба не смогли справиться с ураганной благодарностью жителей города. Третьего персонажа отливки к этому времени не было в живых. Он не при делах. Нет уже и автора ваяния. И вот я думаю, что же творится в нашем городке? Какой-то аукцион, торгующий раскрашенными бутылками без всяких документов, финансирует памятник ещё живому иллюстратору и двум его корешам. Академик Николай Николаевич Красовский, сделавший для укрепления государства и обороны столько, что даже и сопоставлять дико, удостоился небольшого барельефа на здании Института математики УрО РАН? Академика я знал, много с ним разговаривал, мои картины есть в его семье. И этих знаю. Но видеть и слышать их нет ни малейшего желания. Как и россказни про сумасшедший успех на мировых аукционах и многомиллионные (в USD!) цены на базаре, распространяемые девицами с ограниченными умственными способностями и ребятами «со справкой», плотно сбитыми этой парочкой в «группу ликования». Хвалилок они умело расставляли в прессе, на радио, TV не один десяток лет, но тают, тают «кадры» по естественным причинам. Строй переменился, а рынок, на который сетует парочка, по причине его приземлённости никак не желает поощрить «знаменитостей» денежкой. Касательно продаж, один из них когда-то досадливо объяснял в телевизоре отсутствие спроса на свою продукцию. Виноваты во всём пузатые «денежные мешки», не имеющие ни вкуса, ни спецобразования, ни тонкого понимания искусства, а покупающие мазню бездарных, но ловких живописателей, сумевших найти к ним подход и каким-то образом польстивших их толстокожей торгашеской натуре. П-фуй какие… Что тут остаётся? Действительно, только памятник себе поставить. Когда-нибудь и его, конечно, отвезут в литейку, но на их век хватит. Всё утешение в старости…
Зная мои оценки местного артсообщества, собеседники из медиасферы иногда задают мне вопрос: а есть ли какие-то симпатичные мне личности из числа художников? Короче говоря – есть ли друзья и враги? Есть ли конкуренты? На последний вопрос есть краткое – нет. Если кто-то считает себя таковыми – это заблуждение. Наши прилавки в очень разных местах. С друзьями и врагами сложнее. Друзей среди художников нет. И не было. Есть более-менее симпатичные мне ребята, которые так же, как и я, тихо сидят в своих норах и делают своё дело. Редко мелькнёт о них заметулька в какой-нибудь газете. Не балует вниманием радио или TV. Но они настоящие. Имён называть не буду, чтобы и на них собак не вешали «искусствоведы». А врагов навалом. Как не быть. Прежде всего, конечно, художнички (тут мотивы понятны), но и «теоретики». Профессура местной кафедры искусствознания (или как её там?), многочисленные, словно тресковая икра, её выпускники, за редким исключением, не пользующиеся своим дипломом. Ну и, конечно, создатели разных маргинальных «музеев», вроде «музея кашкина» или «бумажкина» – не помню. Многих моих врагов посторонний человек может запросто принять за друзей. Они, если не жмут руки, то вежливо здороваются. Часто, не без усилий, натягивают улыбку, интересуются планами. Не прочь, как бы вскользь, заикнуться о вышеупомянутых. Прощупать общее настроение… И я отвечаю полной мерой радушия, на какую только способен. Правда, давно уже никого не пускаю в мастерскую и не веду досужего трёпа о «прекрасном»…
Люди этого типа в меру ироничны, начитаны, остроумны и даже умны. То есть обладают теми качествами, кои я так ценил в юности и которым ныне не придаю почти никакого значения. Умных вокруг – пруд пруди. Добрых и душевных – с фонарём поискать.
Конечно, у каждого нормального человека друзья есть хотя бы в школе, в юности. А у художественных натур бывает ещё и Муза. Но иногда оказывается, что те, кого считал друзьями, были просто попутчиками.
В армию я отправился, оставив на родине трёх друзей и, как мне тогда казалось, невесту. Друзья и невеста пошли учиться в институты, а я научился мотать портянки, ходить строем по плацу, находясь (вы не поверите) в состоянии нормального сна. При этом орать песню из гайдаевского фильма про какую-то Марусю. Когда через три года я вернулся домой, друзья мои заняты были учёбой, разнообразной студенческой жизнью, спортом и вообще всем тем, что мне только грезилось под серым одеялом на втором ярусе солдатской койки. Невеста, как выяснилось позднее, тоже не сильно впадала в тоску ожидания, о чём эти самые друзья иногда извещали меня в редких письмах. Явившись без предупреждения к ней на съёмную квартиру, я отчётливо увидел страх в её глазах, и она попыталась быстро выпроводить меня на улицу, объясняя это тем, что хозяйка квартиры может быть недовольна. Впоследствии она сыграла в моей жизни довольно неприятную роль, но я благодарен судьбе, что тропинки наши так и не соединились, и сейчас, по слухам, она проживает где-то в Канаде с мужем-библиотекарем. Из трёх друзей юности двоих уже нет в живых, а о третьем я ничего не знаю. Сейчас мне кажется, что друзьями мы были очень недолго – полтора-два года, а уж потом стали, пожалуй, просто знакомыми. Проживая уже здесь – в Екатеринбурге, встречались мы редко. Случайно. Они уже были в другом мире блистающих перспектив, а я в своей военной одёжке (гражданской-то не было целый год) не очень вписывался в студенческую молодёжную среду. Их интерес ко мне стал проявляться после того, как, благодаря чуду, я приобрёл свои законные 7 м2 на улице Толмачёва, женился, и фамилия стала помаленьку появляться на телевидении и в прессе. По жизни настоящими друзьями стали те, с кем я мотал портянки, жрал армейскую баланду, бегал с автоматом. Кому порой проигрывал, а иногда и выигрывал суточный кубик масла и сахар в занимательной солдатской игре с неприличным названием, звучащим по латыни как Phthirus pubis. Не очень часто, но мы перезваниваемся, так как из всех здесь живёт только один. Другие звонят из Суджи, Самары, Новосибирска.
Что же до Музы, то и здесь всё получилось не так, как у других художников. Та, которая по жизни вроде и должна была стать ею (чаще всего это жена), не понимала и не понимает в живописи ровным счётом ничего. Хотя любит театр, классическую музыку и неплохо разбирается в поэзии. Когда-то это меня, конечно, огорчало, но со временем я понял, что это скорее хорошо, чем плохо, и нельзя требовать от матери твоих детей ещё и тонкое понимание изобразительных «искуйств-с». Большое везение, если хорошая мать и хозяйка. Какое-то время мне казалось, что моя единственная ученица (она подписывает свои картины псевдонимом Лина) и есть Муза. Но и это оказалось миражом. Так что пришлось кочевать в живописной пустыне без всяких муз. Хотя деловых предложений по этой части было достаточно. Например, приходила дама и говорила: буду вашей Музой. Позирую как угодно, могу делать уборку или, скажем, штопать носки. А за это от вас требуется то-то и то-то… И чтобы никаких баб в мастерской, кроме меня… Как тут объяснишь, что у Музы одно назначение – вдохновлять и поддерживать замученного творца. Больше у неё никаких обязанностей нет, и про носки она ничего не знает. Времена, когда не с кем было и словом перемолвиться, прошли. Настали другие. Народ говорит без умолку тридцать часов в сутки, не считая радио, телека и мобильной связи. Трещотки с FM могут сутками обсуждать с досужими дебилами вопрос о том, надо ли по утрам потягиваться или что лучше – жёлтое, солёное или прямое?
Сейчас уже думаешь порой: а ведь неплохо, в общем-то, что нет этой… Музы. Сидела бы сейчас рядом, плела бы какую-нибудь х…ю про рост цен и грядущие выборы. Мешала бы сосредоточиться, да ещё и мольберт опрокинула бы по ходу пьесы… И уж совсем невозможно представить, как входит Муза с двумя тяжеленными пакетами и, грузно опустившись на стул, говорит, что сегодня будет куриный суп и сосиски с макаронами. И ещё у меня есть подозрение, что должность эта в жизни современных художников вообще упразднена. Посмотришь иные «произведения», так и Муза представляется обкурившейся девкой в юбке выше ватерлинии и в наколках с ж…ы до плеч. Впрочем, про «современное искусство» и его создателей знаю мало. Беседу поддержать не могу, давно устав от выставок, завешанных картинками, напоминающими котлетку, съеденную даже не два раза, а несколько… Вообще понятие «художник» потихоньку размывается и замещается другим понятием – «акционист». Обезьянье стадо «акционистов» всё громче заявляет о себе через различные самодельные «форбсы» и другие подтирки, «редакции» коих находятся в коммуналках на окраинах города. Тухлятинкой тянет, как и всегда, из Москвы и Питера. Ещё в девяностых некий Кулик лаял собакой, кусал людей. Местный придурок раскрашивал баки на помойке. Нынче некий пострел в Екатеринбурге с риском для жизни скачет по крышам – пишет слова. Как будто нельзя шариковой ручкой в тетрадку? Очень хочется шпане славы и гомона вокруг. То собственные яйца прибьют к Красной площади, то член на мосту нарисуют, то пролезут шлюшки в православный храм с «панкмолебном», то ещё чего… И обязательно со срамотой и похабщиной. И чем вонючей, тем, кажется, им лучше… Я ещё не сошёл с ума, чтобы иметь хоть какое-то отношение к «современному искусству». Боюсь быть «современным» и «актуальным». Какие уж тут друзья? Враги (даже докучливые) много лучше.
По-моему, человек, не имеющий врагов, в целом несчастен. Когда мне говорят: у него нет врагов, он такая душка – это подозрительно. В природе так не бывает. Уж если нет видимых, то внутренние в виде вирусов или паразитов есть точно. Кротость и всеобщее мнение о святости – отнюдь не защита от врагов. Достаточно высокого примера Христа и массы более обычных, вроде Ганди, отца Меня или библейских пророков. Помимо действительно ценного качества, которым обладают враги, – способностью мобилизовать ваши силы и повысить осторожность в словах или поступках, они обладают ещё более ценным качеством: их можно простить. При этом, как правило, обнаруживается их истинный масштаб и значение. Непримиримый враг – лишь категория веры, степень соприкосновения и временной разделённости. Непримиримость по отношению к тебе может сохраняться довольно длительное время или даже всю жизнь, но чем больше ты это осознаёшь, тем крепче твоя защита. Над врагами не следует смеяться. Это признак жестокости. В юности, в силу жизненных обстоятельств, я был довольно язвительным юношей или, скажем мягче – острословом, что не всегда служило хорошую службу. Высмеять врага, да и вообще кого угодно, совсем нетрудно. Но с годами объектов насмешек становится всё меньше, и ты понимаешь, что потихоньку и сам переходишь в эту категорию, становясь всё более уязвимой целью для насмешек других. Стрелы, выпущенные много лет назад, как бы возвращаются к тебе, совершив круг и, в сущности, никого не поразив. Настоящее прощение и покаяние – глубокий внутренний акт Души и сознания. Враг может так никогда и не узнать о нём. Публичное покаяние отнюдь не всегда является подлинным. Чаще всего это имитация, которая не меняет расстановку фигур на шахматной доске Жизни.
Ломаной полушки не стоит похмельное покаяние нашего землячка, не просыхавшего от водки «гаранта» со всей его семейкой перед сдачей изрядно полегчавшей кассы преемнику. Колоссальный развал образования, науки, медицины, армии начался именно с «гаранта». Поставив мелкого холуя и крупного вора, тоже Борю (откинувшего недавно копыта в Лондоне), главным по «безопасности России» (!), он вместе с кавказскими бандитами и своим министром обороны по кличке «Паша-мерседес» завалил Чечню трупами мальчишек-призывников и гражданского населения… В трёх минутах ходьбы от моего дома стоит мраморный памятник непристойной формы этой зловещей фигуре в новой истории России. Кто-то из семейки вспомнил о матерях этих мальчишек? Вместо дешёвого покаяния приструнили бы лучше крыс в военкоматах, в которых несчастные матери должны были ещё доказывать своё право на копейки, щедро отпущенные им государством за мёртвых сыновей. Сейчас суды сплошь завалены исками «о защите чести и достоинства». То есть того, чего давным-давно в помине нет и никогда не было у заявителей.
Чаще всего обиженная персона желает и требует именно публичного извинения, так как это, кажется, избавляет от собственного комплекса неполноценности или от части собственной вины. С годами понимаешь, что смех и прощение плохо сочетаются. Особенно, когда речь идёт о тебе самом. И понимаешь основательную мудрость пословицы: не смейся над чужой сестрицей – своя в девицах. Бывает ли прощение без покаяния? Сколько угодно. Христос простил всех: толпу, синедрион, прокуратора, своих палачей, но в Царство Божие взял с собой только раскаявшегося грешника. «Ныне же будешь со мною…» Покаяние – это запрос на прощение. Но чаще бывает так: нет раскаяния – нет прощения. Другое дело, что огромному количеству людей оно и не нужно. Привитая России чума атеизма ещё в XIX веке исключает мысль о том, что будет «после». Для огромной людской массы никакого «после» нет. Только «сегодня» (читайте «Бесы» Ф.М. Достоевского). Так же рассуждают и художнички, поставившие себе памятник в сквере. Вообще человек, не верящий в долговечность своего дела, как правило, так и работает. Мне доводилось жить в Эрфурте в доме, которому четыреста лет. Едешь на поезде в Сибирь – за окном руины, как после ковровых бомбёжек во Вьетнаме или в Белоруссии после войны. А построено всё это было в 60-70-х годах прошлого века. Две идеологии: «на века» и «на сегодня» очень сильно отличают и две цивилизации – европейскую и нашу.
И какое же отношение имеет это к искусству? Самое прямое. Линия, разделяющая гуманизм и сатанизм в искусстве, прослеживается довольно чётко. По одну сторону творцы, дающие человеку радость, надежду, утешение или покой; по другую – клыки, копыта, изуродованная плоть и лица, очерченные сатанинским чёрным квадратом. О малевичах, татлиных, родченках, всяких там ермиловых и прочей рвани неверно говорить в терминах искусства. К нему они имеют такое же отношение, как Джек-потрошитель к хирургии. Прямое же отношение эта публика имеет к кровавому хаосу в мозгах и душах несчастного народа во время большевистского переворота, хотя возникла она и стала множиться много раньше так называемой «революции». По большей части бездарь устраивалась «комиссарами по делам искусств». Мясники быстро приспособили их к делу. Известно, что малевич любил щеголять в красных галифе с пустой кобурой, а различные фальки немного позже просто орудовали за границей как агенты ВЧК-ОГПУ. Как вы считаете, кем был «командирован» в 1928 году в «стан врага» — во Францию товарищ фальк? Выезжать и въезжать можно было только с санкции спецорганов и всегда «с заданием». Не случайно и сегодня юное поколение с квадратными мозгами при различных «центрах современного искусства» вполне официально именует себя «комиссарами». В Екатеринбурге такую контору возглавляет дремучая, но чрезвычайно энергичная девица с вечной сигаретой в зубах, правда, не в галифе, а в гражданском платье. В сущности, нет и никогда не было никакого «русского авангарда». Авангард – это то, что впереди, и заявления о том, что эта большевистская рвань с трактирным вкусом и запахом онучей впереди Репина, Левитана, Нестерова и многих-многих других национальных русских гениев, можно лишь с той же наглостью, с которой большевизм объявил себя «авангардом человечества», да поставили себе памятник двое местных. В какой заднице находится этот «авангард» сегодня, хорошо известно. Почти по всем показателям мирового развития (кроме А-бомбы и производства валенок) наше место где-то между Замбией и Гватемалой. Снова четырнадцатый год, и снова зашевелилась урла…
Куда ни ткни – швондеры, шариковы, смердяковы… И образ пьяного комиссара с маузером в лапах – не такое уж невозвратное прошлое. Нет ничего случайного ни в природе, ни в истории, и мозги новому поколению с помощью «авангарда» промываются не случайно. В Екатеринбурге и для детей налажены «лектории» на эту тему. Кажется, что в стране продолжается некий эксперимент по выведению «нового типа человека». Он должен иметь квадратные мозги с чётким обозначением всех вещей. Музыка – это «металл», кино – это «камеди», «экшн», «фэнтези», театр – это Виктюк, живопись – это малевич, «продвинутый» – это блогер, «задвинутый» — тот, у кого нет айфона или «тачки», успешный – Абрамович, «редиска» – любой, кто не согласен с предыдущими пунктами. Любимый враг – Америка. Всем натянем глаз на… сами знаете что.
Боюсь, что, сосредоточенно тыча пальчиком в свои айфоны, юное поколение не сразу заметит лажу, упёршись лбом в чёрное квадратное будущее. Музейные и медийные говорилки, относящие себя к «продвинутым», обязательно получат отдачу по личной судьбе. Сатанизм – штука мстительная и не бесплатная. Прислуживать ему опасно, и сколько уж видел я на своём веку искорёженных судеб, личных драм и полных разрушений именно в этих сообществах. Внимательно вглядись в того, кого слушаешь. Не принимай всё на веру и вообще не делай того, что припахивает опасностью. То есть воздержись подчинить реальные ощущения любой пропаганде, своим фантазиям или слишком буйному и тщеславному воображению. Не позволяй (по выражению одного моего американского приятеля) приделать кроличьи уши к твоей заднице. Когда-нибудь, конечно, закончится и эта пляска бесов. Накушается публика вдоволь, до рвоты и «авангарда». Да ведь оздоровление организма и начинается с отторжения ядов. Не поздно ли? Это уже другой вопрос, ответа на который пока никто не знает. Что же до заграничного рая, то нет его там. Возможностей вроде больше, а рая нет. Этот парк культуры и отдыха к земной жизни вообще не имеет никакого отношения. Вечный спор на тему «у нас» и «у них» просто пустая болтовня. Нет «у нас» и «у них», а есть только то, что заложено в нас Творцом и родителями, независимо от расы, пола и паспорта. «Они» часто лучше своего жёсткого прагматизма, кажущейся сухости, догматов конфессии и проч. А мы сплошь и рядом хуже своей якобы потрясающей исторической духовности. Достаточно сравнить медицину, пенсии, отношение к сиротам и неимущим, количество алкоголиков, наркоманов и самоубийц и среднюю продолжительность жизни. Конечно, помечтать о возрождении Российской империи, сверхдержавы, СССР (назови как хочешь) никому не возбраняется. Отчего не помечтать? Принимая во внимание то, что в невозвратном прошлом было много такого, что действительно заставляло считаться с нами если не весь мир, то значительную его часть. Оттого что кто-нибудь назовёт твою страну «империей зла», для частного её гражданина ничего не меняло. Как ни крути, все мы бывшие «совки», и лично меня эта наклейка ничуть не обижает. За границей мне много раз доводилось видеть людей, поспешно избавляющихся от всего «совкового», и даже национального. Это очень правильно. Но совершенно невозможно. Кого ты обманешь со своим языком, повадками, умением одеваться, отношением к работе? Если ты, конечно, не Бродский, Барышников или Сикорский. Невозможно измениться, куда-то переехав. Как некогда Сенека отписывал Луцилию – ты же всё равно возишь самого себя. В моём возрасте, когда живёшь по принципу «или есть, или не надо», мечтаний, в общем, никаких нет. Их и раньше было немного, так как моя крестьянская натура в целом мало расположена к мечтаниям. Крестьяне – люди стратегического мышления. Главные думы о том, как посеять, собрать, сохранить. Но всё-таки и у меня до недавнего времени была мечта. Была потому, что сплыла. Лучше всего привести здесь абзац из моего автобиографического романа «Совершенный никто», который пишу уже лет десять, и конца-края нет.
«В 1976 году мы с женой и дочкой жили на ул. Толмачёва, 41 (ныне Музей писателей Урала). 1 мая рано утром мы пошли с Алефтиной и с дочкой в коляске посмотреть демонстрацию на площади. Улица Ленина была уже полностью оцеплена. Через Плотинку мы вышли в переулок Химиков, и перед нами выросли два мента. На площади уже гремели оркестры и раздавались речёвки. «Куда? – уставился на меня лейтенант. – Как куда? Туда… – я показал в сторону площади. – Где живёте? – строго спросил страж. – Здесь… – И я показал на дом № 1, называемый в народе “домом старых большевиков”. – Проходите», – неожиданно козырнул нам мент, и мы беспрепятственно прошли прямо к памятнику Ленину. За памятником стояли столы, а на столах лежали апельсины, виноград, сервелат, консервы «печень трески» и другие редкие в ту пору продукты. Мы купили пакет апельсинов и за плотным строем милицейских спин тем же путём вернулись домой. Тогдашнее моё враньё стало былью в 2010 году, когда я купил себе квартиру именно в этом доме. Немного позднее я стал подыскивать хорошее светлое помещение под частную «Школу высшего акварельного мастерства» – мою старую мечту. Она нужна была для того, чтобы я смог хоть кому-нибудь, хотя бы 2-3 ученикам передать часть практических новаций в жанре акварели, которыми не владеет больше никто. Это были мои собственные технологии и находки, благо к тому времени у меня уже был опыт преподавания этого редкого вида в Нью-Йорке.
Посмотрев вместе с риэлтором 5-6 квартир на береговой линии, я остановил свой выбор на 11-м этаже исторического и архитектурного памятника на ул. 8 марта, 2 – так называемого «Второго дома Советов». Мне понравилось огромное помещение без перегородок с круговым обзором всего центра с высоты птичьего полёта. Пространство со всех сторон заливал свет из огромных окон, и посредине гордо стоял старый, ничем не огороженный унитаз. Студия находится прямо напротив моего дома. Надо лишь пересечь улицу, а из окон видны огромная лоджия и половина моей квартиры. Несколько месяцев заняла отделка студии, причём я точно воспроизвёл в окраске стен и потолка те цвета, в которые выкрашена студия в Бостоне. Правда, прежний владелец оставил мне и «подарочки» в виде протекающего в одном месте потолка и подтечек из батарей, но это были уже решаемые проблемы. Хочу сказать, что идея создания школы угасла под грудой предписаний, законов, предупреждений, переоформлений и т.п., когда я вник в юридическую часть вопроса. Этому городу такая школа и никакое «высшее мастерство» не нужно. Нормальный бордель под вывеской сауны или массажного салона – пожалуйста. Сколько хочешь в шаговой доступности. Тут закон мягок, как кошачья шёрстка. А искусство? Ну чего ты с него возьмёшь? Да и не нужны тут настоящие мастера. Сейчас это просто моя мастерская, в которой я могу писать большие картины, так как работать в загородной студии постоянно мне не совсем удобно. Здесь я могу изредка собирать ценителей моих картин, делать свои небольшие частные выставки, смотреть редкие фильмы из моей фильмотеки, выпивать горячей водочки из японских керамических стаканчиков, беседовать, фотографироваться и наслаждаться панорамой города с великолепным прудом посредине. Это, как я узнал, можно делать пока даже без разрешения надзорных органов.
И сколько уже людей смотрели из этих окон вниз на город… А он всё меняется. Всё выше башни, всё больше автомобилей, всё суетливей толпа».
Поскольку так получилось, что количество моих картин разделено примерно на три неравные части, две из которых написаны в Европе и Америке, а самая крупная, российская, за малым исключением, остается здесь, то на обычный вопрос знакомых и незнакомых людей, которых встречаю в городе: где лучше? там или здесь? – отвечаю: везде. Про любовь к родине, народу, берёзке и т.п. занятно балакают московские верхние люди, часто имея дома, дворцы, счета, на худой конец – квартиры с парой гражданств в придачу на этом противном Западе. Детки и внуки – там. Медицина – там. И пенсии будут там. Мне же всё равно, где работать. Жить, конечно, лучше здесь. И если бы основные покупатели были в России, то чего бы мне сидеть на пересадках во Фрапорте или в JFK? Своими выставками я давно не занимаюсь, но если проект дорогой и официальный – даю картины. Всё-таки надо показывать свой труд хотя бы иногда. Лезут из московских щелей, как клопы, разнообразные маратгельманы, чтобы освоить бюджетную денежку под видом культурных просветителей тёмной провинции.
С большим интересом откликнулся я на приглашение в Пермь, считая этот город одним из культурных центров России (достаточно посетить картинную галерею, полную живописных шедевров с уникальными образцами резной деревянной скульптуры, или посмотреть пермский балет). Разумеется, и ко мне наезжала московская спесь с коммерческими предложениями, но я давным-давно научился безошибочно различать жульё и серьёзных людей. Обычно я сплю, пролетая нашу столицу на высоте 10-12 тысяч метров. Мой рабочий день одинаков, независимо от страны пребывания. В нём достаточно ограничений. Впрочем, совсем необременительных, учитывая возраст. И совершенно необходимых, учитывая стиль и вектор произведений. Да и в жизни я многого не любил и не умел из того, что принято уметь и любить. Карты, к примеру… Курево, бардовские песни, политику, футбол. Вещи простительные, но всё же народом отнесённые к странностям. Тот же футбол… Как старик Хоттабыч в известном фильме, искренне считаю эту топталовку если не совсем бессмысленной, то уж точно ничего не дающей ни мозгу, ни телу суперагрессивной толпы на трибунах. Впрочем, смысл есть. Футбол давно уже никакой не спорт (как и вообще любой профессиональный). Это огромная корпорация по выкачиванию бабок из толпы. Азарт баранов ничем не хуже нефтегазовой трубы или рулетки. Миллиарды и миллиарды ворочаются в этой корпорации со своим громадным штатом менеджеров и управленцев. Со своей судебной системой и инфраструктурой. Редкий матч обходится без жертв. Быдло, сгруппированное в «фанклубы», кажется, всё-таки кем-то управляется и направляется. Фаеры, стулья, бутылки, ножи, кастеты, свистелки, хрипелки, перделки и просто обезьяньи глотки – нормальные будни этого зоопарка. Я ни разу не слышал, чтобы на концерте схватились, скажем, поклонники Моцарта и Шнитке.
Сами пинальщики мяча, особенно тренеры, имеют баснословный хапок, на который можно было бы сделать громадное количество добрых и необходимых дел: создать новые лекарства, привести в порядок экологию, озеленить миллионы га на планете, да и просто поддержать целые страны, страдающие от голода и болезней. А какой PR-аппарат при этом «спорте»? Погибнет сорок шахтёров – раза два в первые сутки скучным голосом, скороговоркой тёлка на FM радио сообщит о катастрофе в новостях. Урод в бутсах сломает чего-нибудь другому такому же или в морду даст – шуму в прессе и эфире на месяц. А ведь есть вполне мирный и замечательный способ остановить кровопролития на футбольных полях и трибунах, придуманный опять же Хоттабычем. Каждому пинальщику по мячу, и пусть себе пинают. А «фаны» стоят кружком и наблюдают. А и подерётся кто по привычке, так на уровне дворовой хулиганки, а не в масштабах Куликовской битвы, которые регулярно происходят даже и вне стадиона и задолго после матча. Глядишь, и у «фанов» шарфик другого цвета не будет возбуждать желания убить или порезать.
Помимо «спорта», не любил и не люблю толпу, шествия и демонстрации. Праздную говорильню, автохамов, выборы, джентльменов и ледей из глянцевых изданий, «модельные агентства», воспитывающие шлюх буквально с детского возраста, вонючую похабную рекламу, таксистов, сантехников, TV с петросянами, киркоровыми и похабными риэлити-шоу, «русский шансон» и подобную гадость… И если без сантехника в городе никак нельзя (разве что самому освоить профессию), то без TV и радио жить очень даже можно. Отношение к телику у меня, как в анекдоте:
Пациент дурдома, страдающий бессонницей, подходит ночью к дежурной и говорит:
- Элеанора Кондратьевна, можно я телик посмотрю?
- Конечно, голубок… садись, смотри. Только не включай.
И радио до недавнего времени слушал. Был рад, когда появилось радио православное. С удовольствием слушал богословов, философов, вообще видных людей Церкви, но довольно быстро всё это закончилось. В редакцию с проворностью блох попрыгали бывшие штатные сотрудники развалившихся совковых вещательных органов (вроде некой Копыркиной, ранее уютно возглавлявшей парторганизацию областного TV), и эфирное время стало постепенно заполняться «православными бардами» – бывшими ресторанными лабухами, бесконечными просьбами о денежке, а то и просто фонограммами из «Крёстного отца» и других бандитских сериалов. Долго слушал и «Эхо Москвы», но тоже перестал примерно по тем же причинам. Назойливая реклама через минуту и «дискуссии» в виде «вычитанья из нуля» (И. Бродский). Новости, на девяносто процентов состоящие из «убил», «избил», «украл», «поджёг», «столкнулись», «скрылся» и т.п. мало-помалу прессуют в мозгу юного поколения только одну мысль – валить надо отсюда. Впрочем, десять минут новостей не пропускаю и поддерживаю личные приятельские отношения с сотрудниками. Это, так сказать, досуговая часть дня, а с рабочей малость посложнее. В общем, не всегда рабочий день бывает днём, случается и ночью.
Особенно, если картина уже захватила тебя так, что бывает трудно найти время на обед-ужин, прогулку или телефонные звонки. Ни при чём здесь работоспособность, усидчивость и прочие симпатичные штуки. Только энергия и точное понимание, чего ты хочешь. Когда-то я публиковал полушутливые ответы начинающим художникам и журналистской гопе на вопрос, как сделаться богатым и знаменитым, рекомендуя большое терпение и маленькие кисточки, но сейчас не удержусь дать ещё один совет, хоть и не вижу большого проку в советах кого-либо, помимо врача. Купите всё необходимое для живописи и сразу принимайтесь за дело. Начните сразу с шедевров. Они хорошо продаются, обеспечивают достаток, да ещё и творцу доставляют удовольствие. Все остальные пути долгие, скучные и, бывает, что заканчиваются тупиком в самом начале.
За деньгами, как правило (но отнюдь не всегда), следует и слава. Та или иная. О деньгах вообще не принято писать в каталогах, если это не каталоги аукционов. И напрасно. Я никогда не стеснялся. Деньги ведь что? Инструмент. И непременное условие для развития художника. Фарисейский мотив о том, что художник должен быть бедным – тогда, дескать, у него и рвение к работе больше, был рождён, думаю, «искусствоведами» из ВЧК сразу после переворота и внедрён в сознание народных масс в образе некоего холуя, состоявшего на довольствии государства. После переворота так оно и было. Кто из больших мастеров принял новую власть? Никто. А кто оформлял дикие сатанинские праздники в 20-30-х? Рвань вроде татлиных, черемных, мооров да пролетарских «поэтов-бунтарей» с их б…..и.
В другом, более нормальном мире, как и у нас «при царизме», художники были очень и очень состоятельными людьми. Ездили по всему свету, строили поместья, были замечены и в непоказной, как сейчас, благотворительности. Основа искусства, его фундамент – это ежедневная работа. Дело. И как любое настоящее дело, требует хорошего инструмента, то есть средств для поддержания нормального здоровья, быта семьи, развития. Особам, рассуждающим о бескорыстии Ван Гога, Пиросманишвили, Чюрлёниса и других, всегда советовал проверить рассуждения на личном опыте: пожить в сыром подвале, психушке или в промозглых комнатках во имя искусства. Желающих не видно. Когда входишь в дом Рубенса, Веласкеса или Дали, рассуждения о бедной честности творца звучат издёвкой. На качество живописи деньги никак не влияют и не могут влиять. Настоящий талант распределит и использует минимум денег так, что это никак не скажется на самом процессе. Я-то всегда считал, что денег должно быть столько, чтобы не думать о них. То есть не мало и не много. И то, и другое порождает беспокойные думы. Китайская же мудрость гласит, что комфорт обеспечивает не наличие капиталов, а маленький запрос. Настоящий художник, повторюсь, богат с рождения. А уж как кому удаётся сохранить экологию Души, какие понести потери – воля Божья.
Спокойно можете считать меня слабоумным, узнав немногие способы релаксации усталого сознания. Конечно, молитва, сарвангасана, гимнастика и прогулки. Но ещё и русские мультики 50-х годов или фильмы до 70-х. В редких по идиотизму фильмах вроде «Трактористы», «Свинарка и пастух», «Цирк», «Весна» и многих других я всё же вижу живых и радостных людей, реальные черты которых без труда угадываются сквозь сказочное кинематографическое враньё. Может быть, и без этих небылиц наше существование 70-летнего эксперимента не дало бы тех результатов, которыми мы пользуемся до сих пор, проев и просрав в своё время национальное достояние и культуру павшей Империи. Что же мы оставим потомкам? Да и будут ли потомки? У меня есть крепнущее убеждение и по этому вопросу, но не хочу никого огорчать.
Альтернатива безжалостна и выглядит так: либо мы оставим какой-то задел развития будущим поколениям, либо оставим эти пространства под напором более жизнестойких, жизнелюбивых и трудолюбивых народов. В этом смысле история не делает исключений. Страшусь греха уныния. Гоню мысль о безнадёжности нынешних времён. Вдруг всё повернётся? И прекратится гражданская война в мозгах и сердцах населения. Сейчас латентная ненависть всех ко всем прорывается ещё только на дорогах, на лестничных площадках, в общественном транспорте, возле касс… А как жратва потихоньку исчезнет? Тогда уж никто ничего бояться не станет, и вот он – семнадцатый год на носу. Очень боюсь этого. Где-нибудь, может, история и повторяется после трагедии в виде фарса, но только не у нас. Здесь она запросто повторится хоть сто раз. Причём в виде трагедии и фарса одновременно. Те же грабли. Тот же «авось». То же упование на царя. И грязь неизбывная та же. Летит гоголевская птица-тройка, всё меньше понимая – куда? А в коляске – аферист, вор. Всё гуще туман впереди. Всё меньше милосердия. Всё выше скорость. Всё наглее хам. Всё страшнее менты и уголовщина. А значит… Значит это одно – что ни хрена это не значит. Судьба это, миленькие. Очнёмся – может, и выживем. Не сопьёмся, не сколемся. Не там – в туманных далях американских, европейских и палестинских пространств, а прямо здесь, где живём. Может, и вора из коляски выдернем, а если уж не удастся, то хоть прокатимся вместе. Я, может быть, в числе первых получил бы какой-нибудь другой паспорт ещё в прошлом веке, в девяностых. Благо, профессия моя универсальна – везде прокормит. Но, помимо затухающей надежды на лучшие перемены, есть и ещё одно: земля моя тут. И все предки в ней лежат. Они её занимали, отвоёвывали, обживали, засеивали, отстраивали и защищали именно для меня. А значит, верили, что потомки их будут жить на этой земле справно. Не голодать, рожать детей, соблюдать попечение о старых, больных и немощных, молиться в поиске чистой воды и радоваться, поднеся её к губам. Верили, что и я оставлю своим потомкам что-то неразменное. Не выпадет звено, не порвётся связь времён. «И что же? Похоже это на правду? Всё похоже на правду» (Н.В. Гоголь. «Мёртвые души).
Екатеринбург, 2014 г.